Подруга несколько месяцев назад рассказала мне историю, которая почему-то застряла в голове крепче многих сюжетов.
Она сидела в творческом чате. Две писательницы жаловались, что сейчас, мол, платят только за откровенную литературу. Если называть вещи своими именами, за порнуху.
Подруга довольно логично предложила: если главный критерий именно финансовый, почему бы тогда не писать то, за что платят?
После этого её забанили.
Потому что они, разумеется, не такие.
И вот уже несколько месяцев я мысленно продолжаю этот разговор с двумя людьми, которых никогда не видела. Что само по себе, вероятно, говорит обо мне не меньше, чем вся эта история о них.
Но чем больше думаю, тем больше вижу здесь противоречий.
Во-первых, тезис «покупают только откровенную литературу» просто не выдерживает проверки реальностью. Покупают совершенно разное.
Покупают любовные романы, фэнтези, детективы, триллеры, нон-фикшн, историческую прозу, хорроры, классику и книги, которые вообще невозможно аккуратно засунуть в один жанровый ящик.
Мою незавершённую рукопись тоже читают и покупают. И я прекрасно понимаю, что во многом это вы. Поэтому каждый раз испытываю благодарность за это ощущение: меня хотят читать.
Но массовая литература существовала всегда.
Во времена Пушкина страна читала Фаддея Булгарина. Он был невероятно известен современникам. Его романами зачитывались. Пушкин при жизни не был тем бесспорным национальным монументом, которым мы видим его сейчас.
Время вообще довольно ехидный литературный критик. Оно может взять автора, которого читала вся страна, и оставить от него пару строк в учебнике.
А другого, чьи тиражи когда-то были куда скромнее, превратить в саму ткань языка.
И откровенная литература тоже существовала всегда.
Были дешёвые эротические издания, бульварные романы, книжки, которые читали тайком и не ставили на парадную полку.
Первое издание «Лолиты» вышло во французской Olympia Press, издательстве с весьма специфической репутацией и большим количеством эротической литературы в каталоге.
И вот вопрос.
Сколько других книг этого издательства мы сегодня способны назвать?
Ни одной. Именно.
Сам факт востребованности вообще ничего не говорит о долговечности текста.
Есть ещё одна ловушка.
Мы почему-то смешиваем несколько совершенно разных вещей:
популярность, коммерческий успех, литературное качество и эротическое содержание.
Но между ними нет знака равенства.
Если вы когда-нибудь видели витрину Литнета, то, возможно, тоже нуждаетесь в психологической реабилитации после названий вроде:
«Пышка с клубничкой для альфы»
или
«Беременна от дракона».
Причём я сейчас даже не придумываю названия. В этом и проблема.
Но миллионы просмотров получают далеко не только книги с откровенными сценами. Очень востребованная литература может быть плохо написана и совершенно целомудренна. Она может быть откровенна и прекрасно написана. Может быть массовой и хорошей.
Может быть сложной и неожиданно популярной.
Гоголя читают. Булгакова читают. Лию Арден тоже читают.
Просто в совершенно разных количествах и с разной целью. А порой это может быть один человек.
Проблема начинается в тот момент, когда коммерческий результат пытаются превратить в эстетический аргумент.
«Это хорошо, потому что продаётся».
Нет.
Но и обратное:
«Это плохо, потому что продаётся».
Тоже нет.
Рынок вообще отвечает не на вопрос «что является великой литературой?».
Он отвечает на гораздо более простой вопрос:
что люди хотят купить прямо сейчас?
Мы часто хотим одновременно двух вещей:
полной творческой свободы и гарантированного коммерческого отклика.
Но никто не обещал, что они совпадут.
И сердиться на рынок за это примерно как сердиться на кофейню за то, что капучино продаётся лучше, чем настойка полыни.
Мне вообще кажется странной идея, что тема сама по себе может сделать текст хорошим или плохим.
Неважно, какие сцены писать. Важно, зачем и как.
Откровенная сцена может быть одним из самых сильных инструментов прозы.
Потому что тело почти всегда честнее речи.
Персонаж способен полглавы рассказывать себе, что он совершенно спокоен, независим и ни к кому не привязан.
А потом достаточно одного момента, чтобы стало очевидно: врёт. И нам. И себе.
Через сексуальность прекрасно раскрываются власть, страх, уязвимость, стыд, контроль, доверие, агрессия, нежность, зависимость. Иногда гораздо точнее, чем через десять страниц скучного внутреннего монолога.
Поэтому убрать эротические сцены из литературы только потому, что «мы не такие», значит добровольно отказаться от огромного участка человеческого опыта.
Но есть одна неприятность.
Их невероятно трудно писать хорошо.
Большинство откровенных сцен, которые мне попадались, написаны отвратительно.
Они либо стерильные до ощущения медицинского кабинета, либо наоборот превращаются в каталог физиологических подробностей.
Персонажи внезапно теряют характер.
Люди, которые пять глав разговаривали каждый своим голосом, снимают одежду и превращаются в двух совершенно взаимозаменяемых биологических существ.
А иногда автор так старательно пытается быть чувственным, что получается комедия.
Если вы читали некоторые фанфики, вам сейчас наверняка вспомнилось что-нибудь своё.
И это отдельный талант: написать сцену, которая должна возбуждать, а читатель вместо этого закрывает забавно хихикает.
Поэтому да, иногда лучше вообще её не писать, не из нравственных соображений, а из милосердия к читателю.
Но в той истории меня цепляет другое
Они сформулировали проблему так:
«Нам мало платят, потому что рынок хочет не то, что мы пишем».
Им предложили очевидное решение:
«Если деньги являются главным критерием, попробуйте писать то, чего хочет рынок»
И это почему-то оказалось оскорблением.
Вот здесь возникает главный вопрос.
Чего вы хотите от литературы? Зарабатывать?
Тогда рынок неизбежно становится частью уравнения. Нужно смотреть жанры, аудиторию, упаковку, тренды и спрос. И в этом нет никакого позора. Профессиональный автор имеет полное право писать коммерческую литературу и зарабатывать на ней.
Писать именно то, что хочется вам?
Тоже прекрасно.
Но тогда приходится допустить, что читатели не обязаны оплачивать именно эту внутреннюю необходимость.
Можно писать сложнейший метафизический роман о смерти божества, структуре памяти и кризисе языка. Но рынок не подписывал контракт, что обязан наградить нас за глубину замысла. И вот эта мысль почему-то часто воспринимается почти как оскорбление искусства.
Хотя для меня она, наоборот, освобождающая.
Я могу писать книгу, потому что мне необходимо её написать.
А читатель потом имеет полное право её не купить.
Это две разные свободы.
И ещё кое-что
Мне кажется, иногда фраза «сейчас читают только плохое» является очень удобной психологической конструкцией.
Потому что она снимает страшный вопрос:
а вдруг дело не только в читателе?
Может быть, книгу плохо продвигают, обложка не работает, описание скучное, аудитория не понимает, зачем ей это читать.
Может быть, текст хороший, но слишком нишевый.
А может быть, страшное дело, текст не так уж хорош.
Гораздо приятнее решить:
«Люди просто деградировали».
После этого можно ничего не менять.
И презрение к массовому читателю мне кажется вообще тупиковой дорогой. Если твой потенциальный читатель представляется тебе существом, которое «жрёт всякую дрянь», зачем ты вообще хочешь, чтобы оно покупало твою книгу?
Но писатель, по-моему, вообще существует в пространстве любопытства.
Почему это работает, а то нет?
И если вместо исследования появляется презрение к аудитории, что-то важное в ремесле заканчивается.
Видимость рынка и сам рынок не одно и то же.
Витрина платформы показывает не всё, что покупают, а то, что алгоритм считает перспективным для следующей продажи. Самые яркие названия, самые понятные тропы, самые кликабельные обложки начинают создавать впечатление, будто ничего другого не существует.
Но это эффект витрины.
Если книжный магазин выставит у входа десять романтических фэнтези, это ещё не значит, что в подсобке уничтожили Чехова.
Пожаловаться на рынок легко.
Гораздо неприятнее решить, какую сделку с ним готов заключить лично ты.
Что я никогда не стану писать ради денег?
Что могу изменить без ощущения предательства себя?
Где я готова учиться у читателя?
Где должна сказать: нет, эту книгу я напишу именно так, даже если её прочтут пятьсот человек вместо пятидесяти тысяч?
Вот это уже взрослый авторский вопрос.
И у него нет универсального правильного ответа.
Поэтому я всё ещё думаю о тех двух неизвестных писательницах.
Могли ли они всего этого не понимать?
Конечно.
Могли понимать и всё равно раздражаться?
Тоже вполне.
Люди вообще способны одновременно знать что-то рационально и совершенно в это не верить эмоционально.
И, возможно, именно поэтому я до сих пор мысленно с ними спорю.
Но вопрос всегда один:
зачем эта сцена существует и что она делает с читателем?
Потому что тема ещё никогда не превращала текст в литературу.
Это делает только автор.
И теперь мне очень интересно: какой вывод из этой истории сделали бы вы?
авторизуйтесь