В гомеровском гимне Деметра по ночам кладёт младенца в огонь, днём умащает его амброзией, дышит на него, держит у груди. В доме Келея богиня, принявшая облик старухи, пытается сделать ребёнка бессмертным. Однажды мать застаёт её за этим и кричит. Таинство прерывается.
Обе женщины желают ребёнку блага. Для одной благо означает сохранить его человеческую жизнь; другая пытается вывести его из самой власти смерти. Между ними лежит огонь, и через него невозможно договориться привычными словами. Любовь оказывается по обе стороны пламени.
Мне кажется, с этой сцены и стоит начинать разговор о тёмной феминности. С мгновения, когда дар оказывается больше нашей способности его принять. Мы тянемся к божественному, рассчитывая, что узнаем его по чувству покоя, тепла, защищённости. А оно входит в дом, берёт на руки самое дорогое — и делает нечто, от чего у нас темнеет в глазах.
У этого мифа есть тяжесть, которую жалко терять. Перевести его в набор рекомендаций о том, как стать увереннее, — значит оставить от огня нарисованное пламя. Богиня слишком велика для роли нашей улучшенной версии себя. Встреча с ней заставляет заново спрашивать о вещах, которые казались решёнными: о любви, о власти, о цене продолжения жизни.
Деметра умеет кормить. Её пшеница становится хлебом, человеческим телом, будущими детьми. Та же Деметра удерживает зерно в земле, когда у неё отнимают дочь. Голод касается всех, в том числе невиновных. В этом есть нестерпимая правда мифа: сила, дающая жизнь, сохраняет способность её отозвать. У неё нельзя получить одну половину и потребовать, чтобы вторую навсегда убрали.
Слово «тёмная» здесь указывает на глубину, в которой наши удобные различия перестают работать. Мы привыкли разводить созидание и разрушение по разным сторонам. Но земля принимает тело и кормит корни одним движением. Плод наливается, тяжелеет, падает, отдаёт семена. Всё происходит внутри одной жизни, у которой мы хотели бы оставить только цветущую часть.
Человеку трудно признать свою причастность к этому кругу. Особенно когда от него ждут непрерывной щедрости. Женщина может годами поддерживать жизнь вокруг себя и постепенно исчезать из неё сама. Любят ли её — или тот порядок вещей, который держится её руками?
Такое знание меняет саму возможность давать. Появляется различие между тем, что ты приносишь добровольно, и тем, что из тебя привыкли извлекать. Щедрость обретает вес, когда становится возможен отказ. У дара появляется лицо, голос, собственная судьба. К нему приходится обращаться, с ним приходится считаться.
Но рядом остаётся другая трудность: обожествить свою обиду тоже очень легко. Назвать любой порыв голосом богини, любую жестокость — её тёмной мудростью. Миф требует более пристального взгляда. Страшная сторона Деметры позволяет увидеть, как далеко может пойти любовь, когда её боль становится законом для всех. Выдержать это зрелище труднее, чем примерить её корону.
В конце гимна Деметра возвращает земле плодородие и учреждает таинства. О них запрещено рассказывать. После голода, поисков и возвращения дочери остаётся нечто, для чего нужны посвящение и молчание. Самое существенное в пережитом нельзя просто вынести на площадь и сделать понятным каждому прохожему.
В этом молчании есть особое достоинство. У внутренней жизни остаётся глубина, которой не требуется немедленно становиться историей, объяснением, уроком для других. Что-то должно побыть под покрывалом. Созреть там, где его ещё не трогают чужие руки.
В Самайн свеча на столе может стать знаком этой двойной памяти: о жизни, которую мы получили, и о тех, чьих рук уже не коснуться. Огонь сближает нас, пока за окнами земля медленно уходит в темноту.
авторизуйтесь